Сорок семь лет у руля. Полвека, если считать с дебютной коллекции 1989-го. И вот что не укладывается в голову: чем старше Миучча Прада, тем острее выглядит мир вокруг неё. Марти 2024-го она садится перед американским Vogue и говорит — мода, между прочим, занимает в моей жизни треть. Треть. Остальное — культура, Fondazione Prada, семья, друзья и какие-то удовольствия. И каждое утро она спрашивает себя, и я представляю, как она это делает: кто я сегодня — пятнадцатилетняя девочка или умирающая старушка? Может, и то, и другое, и никакое из этого.
Женщина без шаблонов
«Я бы сказала, что женщины Prada не существует. Меня интересуют женщины в целом. У меня нет никаких предпочтений. Я делаю то, что считаю правильным», — говорила она ещё в 2012-м. Не пустые слова это. Докторская по политологии, пять лет пантомимы, членство в коммунистической партии, многолетняя война за права женщин — попробуй набрось такую биографию на костюм. Туфлю? Научитесь шить, научитесь думать — обувь сама себя найдёт. Это она говорит так просто, будто мир не обязан её слушать.
1978-й. Миучча садится в кресло матери — Луизы — и берёт бренд, который дед Марио открыл в 1913-м. С Патрицио Бертелли они начали делать нечто, чего moda никогда раньше не видела: превращать промышленный нейлон в предмет, за который люди готовы переплачивать. Знали бы рабочие из итальянских фабрик — ох как бы знали.
«Красивый» — слово, которым злоупотребляют
«Словом "красивый" злоупотребляют, как и словами "роскошь" или "шик"». Почти полвека она выпускает коллекции, которые цитируют её саму — и одновременно издеваются над индустрией, в которой она родилась. Из этих редких дизайнеров, что заставляют аудиторию обнять уродливые туфли, вейдерсы и банановые принты. Да, легко ей-то — ей-то легко.
Мексиканский художник Хьюго Уэрта Марин, запечатлевший Праду на плёнку, слышал от неё фразу, от которой мурашки: «Следует одеваться согласно вашим мыслям». И тут же — уточнение, которое перечёркивает всё: «Я не считаю, что существует политкорректный дресс-код. Бывало, я ходила на демонстрации в Saint Laurent. И наоборот». Любой жест — политический. Политика — гораздо больше, чем одежда. Но и одежда — не меньше. Вот такой круг.
Мужские юбки и тишина Милана
Осень-зима 2009. Объектив подруги Мануэлы Павеси для Purple Magazine. Прада отвечает на вопрос о Милане — не хочу говорить. И тут же произносит свою философию: «Когда другие дизайнеры делают что-то абсурдное, никто не удивляется, но мои мужские юбки считаются возмутительными. Для меня это означает, что я была права». Абсурдное должно выглядеть нормальным, классическим, лёгким. Это и есть прогресс — и одновременно инструмент распространения идей. Как тот нож, которым режут и хлеб, и горло.
1996-й. Снимок Энни Лейбовиц для Vogue. Она рядом с молодой Карлой Бруни. Позднее Прада признается: «Я всегда думала, что есть только две благородные профессии — политики или врачи. Делать одежду среди группы важных интеллектуалов — для меня было похоже на кошмар. Мне было стыдно. Но любовь к красивым вещам взяла верх». Любовь. Вот она — сила, которая перевешивает стыд.
Униформа свободы
Как выглядит гардероб человека, который перестал верить в выбор? Юбки до колен — мятые, плиссированные, всё равно. Белые футболки, от которых шуршит. Серые кардиганы. Винтажные украшения. Пальто вместо вечернего платья. И та самая «странная» обувь — мохнатые жёлтые тапки Miu Miu с крупными бусинами. Униформа, которая освобождает от утреннего мучительного выбора. В ней — свобода. Не парадокс ли?
Пророчество, которое сбылось
Нейлоновые рюкзаки — 1993 год. Люксовая марка, которая начала шить из непромокаемой, никак не роскошной ткани. «Страшно» — сказали. Через десять лет — каждый второй на планете носит что-то подобное. Идея, опередившая время на целое десятилетие. Сегодня команда Prada, кстати, грызёт грань: те же рюкзаки, но из экологичного материала. В 1990-м Миучча сказала The New Yorker: «Я хочу смешивать индустриальный способ ведения дел с наследием прошлого, с ремесленными традициями». Получилось. К чертям.
Мода, искусство, политика — одна кровь
Fondazione Prada — пространство, которое Миучча будто бы отгородила от капитализма. Туда приходили Лори Андерсон, Карстен Хеллер. В доме — крепкая коллекция картин и предметов. Но художников к коллекциям она не приглашает. «Я не хочу, чтобы люди думали, что я пользуюсь искусством, чтобы сделать свою работу более гламурной. Может быть, я последний профессиональный моралист». Последний моралист. Звучит как проклятие и как комплимент одновременно.
«То, что вы носите, — это то, как вы представляете себя миру, особенно сегодня, когда человеческие контакты настолько быстры. Мода — это язык мгновенных сообщений». Сорок семь лет — и эта фраза звучит так, будто её сказали пять минут назад. Может, так и есть.
С днём рождения, синьора. Семьдесят семь — и всё только начинается.
